Когда я пошла за водой для Роберта, меня окликнули с той стороны коридора. Мужчина или
женщина — трудно было понять по голосу. Обернувшись, я обнаружила видавшего виды
красавца в шифоновых лохмотьях. Сидя у себя в комнате, на краю постели, он начал
рассказывать мне свою историю, и я почувствовала: этот человек меня ничем не обидит. Когда-
то он был артистом балета, но сделался морфинистом. Нуриев плюс Арто. Ноги у него по-
прежнему были мускулистые, а вот зубов почти не осталось. Наверно, в былые времена он был
несказанно хорош собой: золотоволосый, с высокими скулами и квадратными плечами. Я
присела на корточки у его двери, единственная слушательница его монолога-сновидения,
призрачным шарфом Айседоры Дункан плывущего по коридорам: взметались шифоновые
волны, и мой собеседник напевал-проговаривал песню «Wild Is the Wind».
Он рассказал мне истории своих соседей: последовательно, переходя от номера к номеру,
поведал, чем они пожертвовали ради алкоголя и наркотиков. Я никогда еще не видала столько
несчастий и утраченных надежд в одном доме, столько заблудших душ, которые сами себе
сломали жизнь. Казалось, мой собеседник воспаряет надо всем этим: светло скорбит по своей
неудавшейся карьере, танцует в коридорах со своими длинными лентами из блеклого шифона.
Сидя подле Роберта, размышляя о нашей собственной судьбе, я едва не раскаялась в том,
что хочу творить. Громоздкие папки, прислоненные к грязной стене, моя — красная с серыми
завязками, его — черная с черными завязками, показались мне тяжелой обузой. Бывали
моменты, даже в Париже, когда мне хотелось швырнуть все свои работы на землю в каком-
нибудь закоулке, освободиться от них. Но я развязала завязки, стала пересматривать наши
работы. И почувствовала: мы на верном пути. Дело за малым — надо, чтобы нам хоть
немножечко повезло.
Ночью Роберт, обычно настоящий стоик, вскрикивал. Десны воспалились, он весь
раскраснелся, простыня намокла от пота. Я отыскала ангела-морфиниста.
— Нет ли у вас хоть чего-нибудь? — умоляла я. — Неужели нечем облегчить боль?
Я пыталась пробиться через наркотическую завесу. Наконец, его сознание ненадолго
прояснилось, и он зашел к нам. Роберт лежал в жару, бредил. Я боялась, что он умрет.
— Его надо показать врачу, — сказал ангел-морфинист. — Вам надо уйти отсюда. Здесь
вам не место.
Я взглянула на его лицо. В его мертвенных синих глазах было написано все, что он перенес.
На миг во взгляде затеплилась жизнь. Он беспокоился — не о себе, а о нас.
У нас не было денег, чтобы расплатиться за номер. Едва забрезжила заря, я разбудила
Роберта, помогла ему одеться и спуститься по пожарной лестнице. Оставила его на тротуаре, а
сама поднялась за нашими папками. Они составляли все наше имущество.
Подняв глаза, я увидела, что несколько печальных жильцов машут носовыми платками.
Высовываются из окон с криками: «Прощайте, прощайте». Вот что они говорили детям,
сбежавшим из Чистилища.
Patti Smith
